Репрессии были признаны на государственном уровне – законом о реабилитации репрессированных и концепцией увековечивания памяти. Но до сих пор никто из членов советской бюрократии и специальных служб не понес ответственности за геноцид советского народа


Неприятная история: забытые репрессии

Сегодня может показаться, что история перестала быть наукой, напоминает скорее всеохватную мифологему. Наше славное прошлое – это наше великое будущее, контекстуально вытекает из публичных дискуссий в исторической области. Продолжает главенствовать «государственнический» нарратив, в последнее время использующий вполне постмодернистский принцип коллажа, склейки идеализированных образов имперского и советского прошлого.

При этом взгляд на прошлое полон зон умолчания, старательно избегает неудобные детали, такие как спектр репрессивных практик недавнего прошлого. Ноги государственного колосса оказываются глиняными, утопающими в расстрельных ямах и болотах Сибири. Складывается двоякая ситуация: с одной стороны, репрессии были признаны на государственном уровне – законом о реабилитации репрессированных 1991 и концепцией увековечивания памяти 2015. С другой – никто из членов советской бюрократии и специальных служб не понес ответственности за геноцид советского народа (многих национальностей). Соответственно, не было проведено процедур очищения - люстрации и декоммунизации.

Тема жертв государственного террора в СССР прикрывается оправдательной концепцией: «да, репрессии были, но благодаря ГУЛАГу выиграли Войну, это был крепкий тыл», или «если бы не шарашки – не полетели бы в Космос, и не было бы советской науки». Победа в Великой Отечественной Войне остаётся стрежневым событием истории, которое позволяет отвести взгляд от преступлений советского режима, которые начались за долго до войны (первый расстрел безоружных рабочих – в Петрограде, 9 мая 1918 года)

Важное место в конструкции памяти занимает церковь: она переводит разговор об ответственности за преступления прошлого из юридической и политической области – в духовно-символическую, призывая к примирению, вере в божью справедливость, после смерти. Немаловажен и тот факт, что многие монастыри, реквизированные у церкви в 1920-х играли роль внутренних тюрем и лагерных администраций, и наверняка, хранили множество молчаливых свидетельств случившегося. Теперь они вновь переданы церкви, также, как некоторые лагеря и расстрельные полигоны, превращены в приходы, и способ показа страшного прошлого отдается на попечение настоятеля.

Из биографий людей, пострадавших от террора в СССР, мы видим, что репрессии могли коснуться любого человека, вне зависимости от социального и этнического происхождения, профессии, вероисповедания, места проживания. В безымянных расстрельных ямах оказался русский «Серебряный век» и художественный авангард - В. Мейерхольд, О. Мандельштам, Н. Гумилев, С. Эфрон, плеяда украинских поэтов, названных «Расстрелянным возрождением», артисты, учёные, инженеры, военные, священники, интеллигенция, рабочие и крестьяне.

Сколько жизней было потеряно мы не узнаем никогда: многие архивы погибли, или в них имеются фрагментарные данные, документы содержат ошибки. Произвести эксгумацию останков на всех урочищах тоже не представляется возможным – расстрельных могильников много, но точных данных о них практически нет, и уходят годы, чтобы установить точное местоположение. По архивам публичной истории и опубликованным данным количество погибших – больше 5 миллионов человек. Красное колесо проехалось по миллионам людей, и это не только жертвы, но и миллионы покалеченных судеб выживших. Сам факт бессудных казней по приговору тройки, смерти людей от пыточных условий жизни, голода и болезней – уже фундаментальное нарушение права человека, преступление против человечества.

Проблема репрезентации трагического прошлого – в отсутствии визуального ряда (фото и видео-документаций), артефактов и мемориалов. Большинство советских концлагерей было заброшено, свидетельств сохранилось мало и в отдалённых регионах. Задачи к музеефицировать наследие государственного террора ни правительством, ни интеллигенцией поставлено не было.

Осознание катастрофического прошлого ХХ века в России, став предметом публичной дискуссии в 1990-х, было отринуто в нулевых, вернулось призраком Сталина сегодня. То ли историкам не удалось выработать убедительного языка для говорения о государственном терроре в СССР, то ли замкнутость исторического сообщества, то ли заказ на забвение и редакцию памяти в СМИ, то ли изолированность и ригидность элит и оторванность их от общества – теперь не так важно, что именно стало причиной реставрации. Мы наблюдаем ползучую ре-сталинизацию: появление памятников и мемориальных знаков узурпатору Джугашвили, запрос на «крепкую руку» и поиск «врагов народа», солидаризацию с силой и обвинение жертв, ностальгию по фантазмам въедливых пропагандистских образов. Стокгольмский синдром и рессентимент, сложный комплекс посттравматической идентичности – возможное описание для современной мемориальной культуры России.

Александр Эткинд пишет в «Кривом горе» об общественном договоре, который заключается не только между обществом и властью, но и между живыми и мёртвыми. Пока не известны судьбы отцов и дедов, не установлены места их гибели, и не увековечена память – невозможно жить настоящим и будущим... Для построения успешного будущего России необходима детальная и деликатная работа с прошлым – исторические исследования и меморизация государственного террора, для того, чтобы этот ужас не повторился никогда снова.